• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
07:14 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
Что же касается моих соображений, то, чего я хочу найти в этом браке, для тебя не имеет значения. Тебе не надо об этом знать. Мне не нужны обещания, и я не накладываю на тебя никаких обязательств. Ты вольна оставить меня, как только захочешь. И кстати, раз уж тебя это не волнует, – я люблю тебя.

***
– У него никогда и нигде не было друзей.
– Сокурсники его не любили?
– Никто не мог его любить.
– Почему?
– Он порождает в людях чувство, что любовь к нему была бы наглостью.

***
Я смотрел на сцену и думал: вот каковы люди, каковы их душонки, но я... я обрел тебя, у меня есть ты... так что стоило пострадать. Сегодня мне было больно, как ты хотела, но существует некий предел, до которого можно выдерживать боль. Пока существует этот предел, настоящей боли нет.

***
Можно предать любого, можно простить любого. Но не тех, кому для величия не хватило духа и храбрости. Можно простить Альву Скаррета. Ему нечего было предавать. Можно простить Митчела Лейтона. Но не меня. Я родился не для того, чтобы получать жизнь из вторых рук.

***
Он не знал, что Винанд однажды сказал: любить значит делать исключение, а Винанд не хотел знать, что Рорк любит его настолько, чтобы сделать для него величайшее исключение. Рорк понял, что это бесполезно, как всякая жертва. И то, что он сказал, было его подписью под ее решением:
– Я тебя люблю.

***
Воздвигни его как памятник той духовной силе, которая есть у тебя... и которая могла быть у меня.



Айн Рэнд. Источник.

06:59 

Стремительный

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
так последние отзвуки пламени Революции
отцветают в груди — Марсельезой и алым знаменем,
а сухие понятия, термины и инструкции
не для тех, кто знаком с этим яростным, буйным пламенем.

под рубашкой оно прорастает: живое, жгучее,
освещает дорогу, струится рекой в артериях
и тебя — озорного любимца счастливых случаев —
охраняет от яда отчаянья и неверия.

так живешь: в подреберье цветок пламенеет истово,
вместо воздуха в легких теснятся идеи смелые.
для того, чтобы мир озарить лучезарной истиной,
чтобы мир в верховенство свобод и мечты уверовал,

ты готов поделиться своим негасимым пламенем,
светом сердца указывать путь, вдохновлять, поддерживать:
кто с тобой говорил — обладает великим знанием,
те, кто слышал твою Марсельезу, не будут прежними.

за спиной у тебя — легионы из самых преданных:
одиночество стало единством, идеи — действием.
вы пройдете сквозь сотни опасностей неизведанных,
пусть и тянется путь ваш по острому краю лезвия.

я склонюсь перед вами, могучими и крылатыми —
вы растопите лед суеты и мирскую холодность,
вы сумеете все, наши светлые провожатые,
потому что вам знамя свое подарила Молодость.


бореалис

11:10 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
я хотела бы вдохновлять тебя.
я хочу, чтобы однажды ты посмотрел на меня и сказал:
"из-за тебя я не сдавался"

18:58 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
это все неважно, если ты любишь меня

19:48 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
Вы мне сейчас - самый близкий,
Вы просто у меня больнее всего болите.


Марина Цветаева

19:44 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
Прислонившись лбом к обнаженной груди земли,
солнце, сравнявшись с надиром, вспыхивает огнем.
В воздухе запах пионов, размеренно дышит Нанкин,
смуглый уличный Будда чертит линии чёрным углём.

Пыль взлетает с асфальта и медленно падает вниз,
обжигая нагретую кожу, догорает небесный пожар.
Ветер целует макушки деревьев, баюкая каждый лист.
Город, измотанный жарким летом, вымучен и устал.
Беспокойный народ спешит по своим делам,
гомон, ругань и смех, и кляксы цветных одежд,
пешеходы глядят в телефоны с мудростью Далай-лам.

И сквозь этот густой, живой человеческий лес,
незаметной фигурой, сжимающей в пальцах часы,
пробирается Тот-кто-должен-вести-отсчет.

Вслед за ним по пятам змеится призрачный дым.
Всякий, случайно задевший его, чувствует кожей лёд.

Он одет во все черное. Резкий контраст с лицом,
почти мертвенно бледным, но полным живой красоты.
Он изящен и строен, и кажется просто юнцом,
но глаза его смотрят так, что кровь начинает стыть.

Когда мир был маленьким, как рисовое зерно,
и не знал ни религий, ни войн, ни больших побед,
он стоял у больших необутых мозолистых ног
исполинского бога, создавшего весь этот свет.

И бог дал ему время: секунды, минуты, часы.
А он дал богу слово: держать цикл жизни в руках.
Он конец и начало, и правила здесь просты:
когда он скажет: ''ноль'',
весь мир
обратится
в прах.

*

Каблуки Чжао Лан вбиваются в пыльный асфальт,
она очень спешит, лавируя между гудками машин.
Духи ветра целуют лицо и тянут чернильную прядь,
на груди ее, запертый в сталь, мерцает аквамарин.

Чжао Лан ужасно спешит. Ее шаг превращается в бег.
Сквозь толпу пешеходов, глотая дорожную гарь.

Запинаясь, врезается в чье-то плечо,
(кожа белее, чем снег),
она шепчет: ''простите''.

С небес проливается жидкий янтарь.

*

Тот-кто-должен-вести-отсчет глядит на пустой циферблат,
Стрелки часов отливают золотом в жарких закатных лучах.
Люди быстро проходят мимо него. Мир движется наугад.
Он считает: до Апокалипсиса остался всего один час.

Он стоит посреди перекрестка, недвижимый, как скала,
день почти уничтожен, но солнце на небе еще горячо.
Бабочки кружатся в медленном танце, готовятся умирать.

Он прикрывает ладонью глаза.

...и кто-то врезается в его плечо.

Это может быть химией, биологией, странным сном,
но когда их взгляды сливаются в единое существо,
ее губы и родинки, прядь волос, глаза (коньяк и вино),
все секунды, вдохи и выдохи,
превращаются в

в
о
л
ш
е
б
с
т
в
о.

Он глядит ей вслед, (Чжао Лан ведь ужасно спешит),
люди вокруг смеются, гудят, стрекочут и говорят.
солнце целует ладони земли, асфальт под ногами горит.

Он переводит стрелки часов,
и начинает отсчет
с нуля.



06:49 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
мир не изменит своей оси в час, когда я отпущу былое.
шепотом имя произнеси, будто нас в мире осталось двое.
не покалеченных злой молвой – себялюбивых. горячих, честных,
не поддающихся под конвой.
это любовь.
сохрани и чествуй.


это любовь. я её несла через все зимы и злую осень.
ты не смотри, что огонь ослаб. просто любовь никогда не просит
ни покаяния, ни еды. вот твои руки и мне их хватит,

чтобы насытиться до беды,
что приключится
в твоей кровати…

мы распрощаемся навсегда. через минуту, а то и меньше.
я буду узницей в городах, где ты себе выбираешь женщин.
я буду узницей, ну а ты… ты меня вычеркнешь, не помилуя...

счастья и искренней теплоты,
той, кто теперь для тебя
любимая.


Виктория Миловидова

16:12 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
долгие две недели - сезон дождей.
кто не застрял в постели - уже герой.
видишь, идут по колено в большой воде,
слышишь, поют в метро.

только уснёшь - сам себя потерял.
мысли в тумане бродят туда-сюда.
глухо гудят, тянутся сквозь тебя
призрачные суда.

бег до подъезда - полчаса по кривой,
встретить под ливнем и замереть, звеня.
стоя в воде, радуйся, что живой,
тесно её обняв.


катится лето, лето большой воды,
с белым цветком в косах, венком в руке,
время качелей, яблок, незрелых дынь
плещется на паркет.

здесь, где свой собственный профиль едва знаком,
где миллион прочих скривил рот -
свят, кто стоит, обнявшись под козырьком.
свят, кто поёт в метро.


Крис Аивер

06:27 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
А все-таки
Улица провалилась, как нос сифилитика.
Река - сладострастье, растекшееся в слюни.
Отбросив белье до последнего листика,
сады похабно развалились в июне.
Я вышел на площадь,
выжженный квартал
надел на голову, как рыжий парик.
Людям страшно - у меня изо рта
шевелит ногами непрожеванный крик.
Но меня не осудят, но меня не облают,
как пророку, цветами устелят мне след.
Все эти, провалившиеся носами, знают:
я - ваш поэт.
Как трактир, мне страшен ваш страшный суд!
Меня одного сквозь горящие здания
проститутки, как святыню, на руках понесут
и покажут богу в свое оправдание.

И бог заплачет над моею книжкой!
Не слова - судороги, слипшиеся комом;
и побежит по небу с моими стихами под мышкой
и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым.


Маяковский

06:22 

Неловкий текст незащищенного чувства

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
Дорогая, мы квиты.
Больше: друг к другу мы,
точно оспа, привиты
среди общей чумы.


Отрывок. Бродский.

06:21 

Бродский.

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть

Я всегда твердил, что судьба - игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако - сильно.

Я считал, что лес - только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнет на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.

Я писал, что в лампочке - ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.

Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не дает побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.

Моя песня была лишена мотива,
но зато ее хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладет на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.

Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.

🔥🔥🔥

Пора давно за все благодарить,
за всё, что невозможно подарить
когда-нибудь, кому-нибудь из вас
и улыбнуться, словно в первый раз
в твоих дверях, ушедшая любовь,
но невозможно улыбнуться вновь.

Прощай, прощай — шепчу я на ходу,
среди знакомых улиц вновь иду,
подрагивают стёкла надо мной,
растёт вдали привычный гул дневной,
а в подворотнях гасятся огни.
— Прощай, любовь, когда-нибудь звони.

Так оглянись когда-нибудь назад:
стоят дома в прищуренных глазах,
и мимо них уже который год
по тротуарам шествие идёт.


09:02 

Читаю мантры

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
Важно – во все времена –
быть в гармонии с миром и Вселенной,
и прежде всего – с самим собой.
Что толку ехать в Тибет,
если Тибет повсюду,
если ты сам себе Тибет.


Альфред Перле, "Мой друг Генри Миллер"

08:56 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть

08:53 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
Я не знаю, как заканчивается любовь. Если любовь заканчивается, видимо, это не она.

Бодров

08:50 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
пусть у каждого - оружие в ножнах,
в каждом - стержень;
посмотри же, как она осторожна,
как он сдержан.

что же тот, кого Ты создал для счастья,
нем как рыба;
дай же сил тем, для кого не встречаться -
это выбор.

дай им сил, и пусть живут так, как жили;
в каждом - нежность,
в каждом спрятано по сжатой пружине,
страшный скрежет -

в каждой встрече, в каждой чёртовой встрече
и невстрече.
пусть читатель рифмы ждёт "время лечит",
как же, лечит.


как всё более они с каждым летом
непохожи!
как по-разному живут. как им это
не поможет.


kaitana

08:49 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
не забудь, что слово больше ранит,
чем удар железного огня —
не кори, увидев на экране
в непристойном облике меня.
не бывает, знаешь, слишком близко —
придвигайся, начинай разбой…
…поцелуй меня по-флорентийски,
и тогда останусь я с тобой.

всё так мрачно, серо и уныло
в духоте расплавленной Москвы.
век назад иначе с нами было,
но теперь закончилось, увы.
не оставив крошечной записки,
казанова бросился в прибой —
…поцелуй меня по-флорентийски,
вот тогда останусь я с тобой.

как любовник взгляд своей любезной,
как рыбак — метрового сома,
я ловлю на площади облезлый
экипаж, готовый задарма
отвезти меня туда, где брызги
лучших вин стекают по плащу…
…поцелуй меня по-флорентийски,
и тогда тебя я отпущу.


Тим Скоренко

21:36 

До самого сердца

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
Есть такая легенда — о птице, что поет лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете. Однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдет. Среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. И, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что этой ликующей песне позавидовали и жаворонок, и соловей. Единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. Но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам Бог улыбается в небесах. Ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания… По крайней мере, так говорит легенда.

***

– Не понимаю, откуда у тебя такая власть над моим несуществующим сердцем?

***

Любовь к Мэгги боролась в нем с неодолимым страхом – вдруг станешь кому-то нужен как воздух и кто-то станет нужен как воздух тебе.

***

– Что может быть лучше чем влюбиться?
– Дп почти все. Не хочу я, чтобы мне без кого-то жить было невозможно.

***

Но не мы, мужчины. Мы не стоили, чтобы нам сказали. Так думаете вы, женщины, и храните свои тайны, и мстите нам за унижение, за то, что Господь не создал и вас по своему образу и подобию.

***

Никому и никогда не испытать чужую боль, каждому суждена своя.

***

Только попробуй полюбить человека – и он тебя убивает. Только почувствуй, что без кого-то жить не можешь – и он тебя убивает. В этом все люди одинаковые.

***

Но мы, когда бросаемся грудью на тернии, – мы знаем. Мы понимаем. И всё равно – грудью на тернии. Так будет всегда.

***

Слова о любви бессмысленны. Я мог кричать тебе, что люблю, тысячу раз в день и всё равно ты бы сомневалась. Вот я и не говорил о своей любви, я ею жил.

***

Пусть я буду гореть в аду рядом с тобой, но я знаю, какая адская мука уготована тебе — вечно гореть бок о бок со мной в том же огне и видеть, что я вечно остаюсь к тебе равнодушен.


Поющие в терновнике.
Колин Маккалоу.

07:45 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
у моей Мари
зерна кофе внутри
и ботинки в пыли,
да разбитые теплые губы.

вот она говорит
и неистовый ритм,
словно метеорит,
вылетает сквозь сжатые зубы.

а на небе Луна -
как ночной мотылек,
и качается Бог
на ветке.

и из кольта в висок,
надавив на курок,
мне стреляет Мари
метко.

звёзды сели на мель,
и волос ее медь
по щеке, словно плеть,
хлещет.

коже снова гореть.
но принять эту смерть,
из ладоней, как свет,
легче.

у моей Мари
джинсы с дырками и
бороздят корабли
спину.

разливается мир
кляксой синих чернил.
и разрушенный Рим
сгинул.

мне не страшно почти,
я и меч, я и щит.
и совсем не дрожит
голос.

смерть тихонечко спит
на коленях людских,
зарывая в пески
гордость.

а Мари идет
по ладоням вод,
даже если брод,
даже если мост
рядом.

шаг ее - фокстрот,
ее узкий рот
напевает трот.

взглядом,

словно Василиск,
выпивает жизнь.
я иду на риск,
тронув.

я шепчу: ''держись'',
и взлетают ввысь
стаи черных птиц
сонных.

и моя Мари,
словно хищный гриф,
словно страшный миф,
жжётся.

и восходит вмиг,
лишь для нас двоих,
на хребте Земли,
солнце.

у моей Мари,
в ее узкой груди,
для моей любви
нет места.

мне нельзя говорить,
только горло горит:
''ну бери же, бери
моё сердце''.


Джио Россо

23:38 

Сердце заходится

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
светло, уютно и пахнет мятой.
приемник хрипло играет блюз.
ты надеваешь халатик мятый,
а я, дурак, о любви пою.

и осязаемо даже слово –
так зерна кофе хранит ладонь.
мы изменяем свою основу,
впуская в сердце живой огонь.

секунды тают, струясь свободой.
и пахнет солнцем твоя рука.
уйдут в песок голубые воды,
кого ж мы будем оберегать?

но всё иначе, легко заметить:
у нас в груди шелестит июль.
ты обещала мне горы Мекки,
когда тебе говорил “люблю”.

и мы опять на скамейке сада.
приемник ловит волну “Маяк”.
ты очень хрупкая и простая,
смешная, нежная и моя.


безумный мир не сулит удачу,
взрывоопасна его картечь.
но я мужчина. а это значит,
я буду вечно тебя беречь
.


Чернила слов

23:34 

теперь вы понимаете, почему Питер Пен не хотел взрослеть
как тяжело любить тех, кто рано умер, каждый из нас гробница с десятком мумий, времени очень мало, не до раздумий,
в каждом углу сияет иконостас.

наша система отсчёта была двоичной, ярче и ярче - куда до нас Гаю Риччи, я не смотрю на мир, не ищу отличий,
но по лицу скользят миллионы глаз.

все эти дни - расхлябанность, сель и серость, в небе гудит, горяч, бесконечный ксерокс, души Харону дарит жестокий Эрос,
Бог не успеет составить на нас досье.

быть ли со мной - исключительно дело вкуса, псы и старухи ищут во мне Иисуса, вот у неё такой же платок и бусы,
я не смотрю, пропустите, мадам-месье.

я начинаю выть от таких нагрузок, от непростых стихов и печальных музык, всё же намного лучше, чем слыть медузой,
медленно плыть за кем-нибудь на хвосте.

если в душе осталась гнилая мякоть, ты не имеешь права сидеть и плакать.
"не выходите на улицу, ждите знака", может, ещё покажут до новостей.

если бы Бог был ведущим с приставкой теле-, я бы пришёл душой, потерявшей тело:

"глупый вопрос возник. раз осталось время,
я бы хотел (простите, что не по теме)
знать, сколько будет ещё смертей".


Сопрано

Дыши легко

главная